А. Шевцов. Первый русский философский словарь

«Опыт философского словаря», написанный Александром Галичем в 1818 году, был первой попыткой создать русский философский словарь. С него, пожалуй, начинало утверждаться самосознание русской философии, возвышение ее на ступень профессионального любомудрия.

Обо всех наших философских словарях девятнадцатого века можно сказать, что они устарели. Это мнение бытует и среди философов. Но мнение не есть истина. А истина в том, что любой словарь живой, развивающейся науки устаревает сразу после выхода в свет. Либо наука должна умереть, создав его.

Конечно, и сама философия, и ее язык изменились с того времени, когда Галич приступал к своему Опыту. Изменились сильно. Но именно в том, что мы можем увидеть это изменение, и скрывается суть подвига Александра Галича. Он и его современники первыми поставили вопрос о том, что в России должна быть своя, русская философская школа. Иными словами, «Опыт философского словаря» Галича — это основание, из которого выросла вся наша профессиональная философия,… даже если она об этом и не подозревает.

Александр Иванович Говоров — такова была настоящая фамилия Галича 1  — родился в 1783 году в Трубчевске, Орловской губернии. Умер в 1848 году в Царском Селе. Поступив в духовную семинарию, он, как было принято, сменил свою фамилию на фамилию деда — Никифоров. А при поступлении в Главный педагогический институт поменял и ее на Галича.

В 1808 году, во времена, когда при Александре Первом философия расцветала в России, он был отправлен учиться в Германию. Вернувшись в 1813-м, представил на кафедру философии готовую диссертацию и с 1817 стал экстраординарным профессором кафедры философии то ли Петербургского университета (как сообщает Словарь «Русская философия»), то ли еще в том же Пединституте, который стал отделением Университета в 1819 году.

В 1818 году он издает большой обзор современной западной философии — «История философских систем по иностранным руководствам, составленная и изданная главного педагогического института экстраординарным профессором Александром Галичем». Именно к ней и был приложен «Опыт философского словаря».

Жизнь Галича сначала складывалась успешно. Но после выхода в 1834 году его главной книги — «Картина человека, опыт наставительного чтения о предметах самопознания для всех образованных сословий», — она постепенно идет на спад. Его начинают травить, обвиняют в безбожии и пропаганде революционных идей. В 1837 году он был уволен из Университета.

После этого он бедствовал, развалилась семья, сгорели рукописи «Науки общих прав» и «Философии истории человечества». Умер он от холеры...

В своих философских трудах Галич стремился идти в ногу со временем. Та же «Картина человека» постоянно учитывает новейшие данные естествознания, поминает нервную систему. И вообще, само движение в сторону антропологии выглядит чрезвычайно современным для той эпохи. Достаточно сказать, что его книга была издана на год раньше, чем перевод Федором Сидонским «Психической антропологии или опытного учения о жизни человека по духовной его стороне» немецкого философа, кантианца Готлоба Эрнста Шульце (1761-1833).

Духовная сторона европейской антропологии той поры вся была попыткой естественнонаучно вывести душу из работы нервной системы. Естествознание набирало обороты, и бойкие философы хотели быть естественниками, беря пример с Канта. Кстати, оказавшая важнейшее влияние на всю английскую философию и психологию ассоцианизма работа Джеймса Милля «Чувства и интеллект», вышла лишь за семь лет до труда Галича — в 1828 году.

Галич определенно шел в ногу, если не со временем, то с Европой. Но естествознание было нужно ему лишь как способ говорить о главном. А главное для него скорее связано с Шеллингом.

Галича, в отличие от естественников, считают подверженным сильному влиянию Шеллинга. Отрицать это влияние невозможно. Однако, насколько я знаю, никто не исследовал само это явление психологически. Чем увлекал Шеллинг? Философией? Или чем-то еще?

Вот это и надо разделить как понятия. Шеллингианство как способ философствовать меня, собственно, не интересует. Но Шеллинг пытался обращаться к духовным движениям своих слушателей и читателей, он чем-то увлекал их за рамками философии, что заставляло изучать философию как орудие достижения той мечты, которой манил Шеллинг. В сущности, воздействие Шеллинга было очень сходно с воздействием масонства, которым болело все русское общество конца восемнадцатого — первой половины девятнадцатого века.

Даже Федор Голубинский — один из сильнейших наших религиозных философов — был масоном. Масонство было мечтой о том, что человека и мир можно изменить к лучшему. И русские души откликались на это. Вот и философия Шеллинга была такой же мечтой и призывом. Поэтому философы обращаются от сухости Лейбницевских монад и системотворчества Вольфа к поиску духа и мира души.

Но мир души — это человек. Так рождается волна антропологических исследований в философии. Так же рождается и призыв к самопознанию.

Вскоре после Галича — в 1840 году — Василий Николаевич Карпов, с 1833 года профессор Петербургской Духовной Академии, напишет «Введение в философию», которая вся окажется наукой о человеке, имеющей предметом самопознание. После этого он сделает и издаст за свой счет первые в России переводы Платона. И вообще будет до конца жизни писать о познании себя. О познании себя будут говорить и другие философы первой половины девятнадцатого столетия.

В сущности, это Галич «Картиной человека» заложил основы для профессиональной философии самопознания, чего, кажется, не было нигде в мире. И эта русская школа была подхвачена многими философами России, которых почему-то обошла вниманием современная наука. Не знаю, осознавали ли они, когда писали о самопознании, что развивают идеи Галича, или шли полностью самостоятельно и независимо, — упоминаний Галича в их трудах почти нет, — но школа философского самопознания действительно родилась в России во второй четверти девятнадцатого столетия.

И родилась она как итог последовательного рассуждения о том, что остается философии после того, как из нее одна за другой уходят все частные науки, включая физику, этику и логику. Что остается предметом нашей науки, если мы хотим, чтобы она не умерла и сохранила свою общечеловеческую значимость?

Тогда, два века назад, был найден ответ: познание самого себя как познание души. Но уже через четверть века на Россию обрушилась волна естествознания, и предметом стало тело, а человек был объявлен животным без души. Началась травля в прессе, и вскоре даже лучшие православные мыслители, я имею в виду профессоров Духовных академий, вроде Кудрявцева-Платонова или Несмелова, начали невольно заигрывать с естественной наукой и принимать, что основой психологии является нервная система...

Гипотезы естествознания казались так убедительны,… что за них хотелось продать душу!

Я сделал это отступление в философию самопознания, потому что без нее не понять собственно Галича и его Словарь. Словари отражают парадигму науки, то есть основной договор научного сообщества той или иной эпохи о том, как видеть свою науку. Словари — это парадигмальные тезаурусы, то есть наборы понятий, описывающих этот договор или представление науки о самой себе.

Словари меняются от эпохи к эпохе не просто так, не беспричинно. Они впитывают в себя те понятия, которые важны для мыслителей того времени, и освобождаются от тех, которые ощущаются устаревшими. Но понятия не устаревают, как не горят рукописи. Просто в каждую эпоху мы по-разному понимаем, о чем надо думать, к чему стремиться, по-разному видим цель философствования. Соответственно, разные цели требуют разных орудий своего достижения.

Русская философия первой половины девятнадцатого века неплохо изучена историками философии. Такие знатоки, как Шпет или Введенский, очень подробно разобрали, где в работах наших философов есть заимствования и из кого. Другие историки, вроде протоиерея Зеньковского, осторожно возмущались таким подходом, пытаясь сказать, что он не верен, что в нем что-то утеряно...

Утеряно было то, что и хотели сказать наши философы. Утеряна была сама нарождающаяся русская философская школа. Не для профессионалов, конечно. Для широкого читателя, включая и людей с философским образованием. И не потому, что наши историки философии не знают этот предмет — заведующий кафедрой истории русской философии Санкт-Петербургского государственного университета А.Ф. Замалеев сообщил нам, что существует обширная историография по этому предмету, однако пока мне удалось разыскать лишь одного автора, который действительно говорил о духовно-академической философии первой половины девятнадцатого века. Им был А.А. Никольский, писавший в 1907 году для журнала «Вера и разум».

Писал Никольский действительно с болью за русскую философию. Но рассмотрел ли он то, что действительно хотели сказать наши философы той поры, я сомневаюсь. Во всяком случае, подробно рассказывая о Василии Николаевиче Карпове, он забыл помянуть самопознание, которое было смыслом и жизни и философии Карпова. К тому же, издание это настолько редкое, что его почти невозможно достать даже
в главных библиотеках страны. Так что, я думаю, с ним знакомы только ведущие историки нашей философии.

О русской философии той поры писали и пишут много и хорошо. Но даже современные работы, посвященные истории русской философии, выходят такими малыми тиражами, что почти недоступны читателю. Что же касается трудов самих наших философов той поры и работ, посвященных им тогда, когда о них еще писали, они давно стали такой библиографической редкостью, что их не знают и наши философы, за исключением узких специалистов. К тому же о них и нельзя было писать почти весь прошлый век...

Естественно, это искусственное забвение, вызванное идеологическими запретами, повело к тому, что профессиональную русскую философию первой половины девятнадцатого века, за исключением славянофильства и западничества, не знают, а потому и плохо понимают в России. Чтобы устранить эту беду, нам придется сделать философию той поры общедоступной.

О том, как и почему русскую философию не просто понимать, прекрасно писала Татьяна Владимировна Артемьева. Рассказывая о русской метафизике считающегося философическим восемнадцатого века, она писала в альманахе кафедры истории русской философии Петербургского университета «Вече»:

«Таким образом, совокупность принятых в западных системах терминов не играла в русской философии роль категориального аппарата, а имела другой, хотя и достаточно важный для понимания смысл. <...>

Для нее прежде всего важен сам процесс ис-следования, “размышление над”, а не “приведение к”. Законченное рассуждение с логическим выводом — это не итог метафизичествования,
а его составная часть, “концепт”, категория, “кирпичик”, из которого построено причудливое здание философствования. Мыслитель добывает материал для своей постройки в разных культурных рудниках. Он использует мрамор античной культуры, и добротный гранит Нового времени, и причудливые украшения, привезенные с Востока» (Артемьева, Вече, № 2, с.15).

Эта мысль о метафизике восемнадцатого столетия полностью относится и к первой половине века девятнадцатого, думаю, вплоть до появления профессиональной философии, тоскующей по профессиональному уровню западной философии. Мне она особенно важна как подтверждение резкого несогласия с оценками, которые давали русской философии восемнадцатого и первой половины девятнадцатого веков Шпет и Введенский.

Читая тех, кого они обвиняли в тугоумии, лености мысли и воловьем упрямстве, вроде Карпова, Голубинского, Авсенева, того же Галича, постоянно ощущаешь, что они правы, если считать, что эти философы хотели сдать экзамен на европейскую философскую грамотность. И совершенно не поняли их настоящих. В сущности, сами критики русской философии этой своей критикой сдавали экзамен на звание европейского или европейски образованного философа. Особенно это заметно по Шпету, который так и брызжет ядовитой эрудицией, показывая, что знает все возможные источники заимствования мрамора и гранита.

Единственное, чего он не разглядел — это того, а что с помощью этих кирпичей хотели сказать русские мыслители. Карпов точно не был глупее Шпета. И свои феноменологические мысли он высказал не просто раньше Шпета или Гуссерля, но и совершенно независимо от них. Но их Шпет почему-то не заметил совсем... Карпова стоило бы попробовать понять, а не тыкать в его поминания Рейнгольда или Круга, к которым он, кстати, весьма скептичен. Стоило бы понять и Галича... Мне думается, действительная русская философия той поры осталась совершенно скрытой от последующих поколений философов, несмотря на то, что гармонию этих арабесок поверили алгеброй и анализом, разложив до последнего кирпичика. Из чего они писали свои картины, в общем-то, ясно. Что за картины? О чем говорили, даже кричали эти пророки, вопиющие в пустыне?

Чтобы понять Галича, надо читать его «Картину человека…». К сожалению, у нас нет пока средств издать этот объемистый труд. Да и сколько подобных забытых страниц нашей мысли, которые надо издать, пылится в архивах!

Что же касается «Опыта философского словаря», то отнеситесь к нему как к пособию, которое Галич походя составил, чтобы сделать понятной русскому читателю свою «Историю философских систем». Как пишет автор в предисловии, «Небольшой Словарь в конце издания, расположенный по Латинскому алфавиту, имеет предметом не столько объяснить смысл терминов, встречающихся в книге, сколько облегчить уразумение философского языка вообще и в особенности новейшего. Для того избраны некоторые слова нужные, употребительнейшие, не истолкованные в тексте». Да, работа эта была служебной и имела задачей лишь облегчить чтение и понимание современной западной философии. Поэтому многие понятия даются Галичем на том языке, на каком они использовались автором пересказываемых им сочинений.

Как ни странно, но часто его определения оказываются полезней, чем заумные построения современных словарей!..

Вот такой фокус! Галич просто дает перевод тех латинских, греческих и немецких слов, которые составляли основной понятийный корпус философии его эпохи. И этого простого и прямого перевода часто как раз и не хватает в современных словарях, грешащих излишней сложностью понятийного языка.

При этом, что особенно ценно для желающих понять историю нашей философии, сличение словаря Галича с последующими словарями вплоть до самых современных, позволяет погрузиться в реку времени. Понятия текут, меняют свои смыслы, меняются. Например, разум в одних словарях обозначается словом intellect, а рассудок — ratio. А в других — наоборот...

Казалось бы, мелочь, но вот вопрос: так чем же был Век разума, который подарил нам Просвещение и современный технологически-потребительский рай: веком разума или веком рассудочности?

«Опыт философского словаря» не был единственным словарем, что составил Галич. В 1845 году он начал печатать «Лексикон философских предметов, составленный Александром Галичем». В Российской национальной библиотеке хранится первый том, обрывающийся на букве «В». На титульном листе возле «Том первый» карандашом приписано: «и единственный, 1881».

Очевидно, несчастья Галича были в разгаре, и следующие тома ему опубликовать не удалось...

* * *

Печатается по изданиям: Галич А.И. История философских систем. В двух книгах. — СПб., 1818-1819; Галич А.И. Лексикон философских предметов, составленный Александром Галичем. Том первый. — СПб.: В типографии Императорской Академии Наук, 1845.

 

А. Шевцов

 

Опубликовано в книге Галич А. И. Опыт философского словаря. СПб.: Тропа Троянова; ИТ «Роща Академии», 2008