Карпов В. Н. Вступительная статья А. Шевцова

В девятнадцатом веке русские мыслители немало говорили о самопознании, но ярче и раньше всех это сделал профессор философии, переводчик Платона Василий Николаевич Карпов (1798–1867).

Закончив Киевскую духовную академию, он получает приглашение в Петербург, где и преподает с 1833 года в Петербургской Духовной академии. Кроме философии, он читал логику, психологию и даже физику с математикой. Тогда же он переводит Платона — первый полный русский перевод, за исключением «Государства». Очевидно, это была не механическая работа. Каким-то образом Карпов сумел вывести для себя суть платонической философии, и ею оказалось самопознание!

Я ставлю восклицание в конце этого предложения, потому что все философы заявляют, что Сократа подвигло к философствованию Дельфийское изречение «Познай себя», но почти никто при этом не пытался пойти дальше заявления, что сократическая философия начинается из этого изречения. Дальше каждый видел в Сократе все, что было интересно ему самому, но только не то, что предлагал Сократ. Я плохо знаю философию и, может быть, ошибаюсь, но мне кажется, что Карпов был первым из философов, который решил пойти вслед за Сократом. Правда, сразу надо оговориться, что самопознание Карпова — это совмещение платонизма с самопознанием христианским.

В 1840 году Василий Николаевич воплощает свой подход в книгу, которая мне особенно дорога, потому что я познакомился с ней во время моих этнопсихологических экспедиций. Это была книга «Введение в философию», которая строилась на самопознании. Один из стариков-мазыков, у которого я изучал народную психологию самопознания, использовал ее почти как настольную книгу. Использовал, надо отдать ему должное, творчески, потому что частенько я замечал, что от Карпова он оставляет одни лишь названия понятий.
К примеру, он совершенно определенно позаимствовал у того выражение «Наука мышления», но содержание было совершенно не карповским. Впрочем, о Науке мышления я буду еще рассказывать.

Что же касается Карпова, то он заслужил открытую нелюбовь революционных демократов и профессиональных философов, потому что, давая определение философии, основывал его на двух принципах, первым из которых было самосознание, в котором чистые философы угадывали чрезвычайно нелюбимую ими психологию. Вторым принципом было требование целостности научного исследования природы, а не дробления его на исследования частных наук. Проще говоря, это означает, что Василий Николаевич по простоте душевной считал возможным спрашивать у ученых и общественных деятелей, зачем им то, чем они занимаются. Какова цель каждого твоего поступка? Для этого чудака наука так до конца жизни и оставалась возможностью искать истину, а не строить партию или сообщество...

Первым травить Карпова начал вездесущий Белинский, умудрившийся в своем разрушительном неистовстве поратовать даже за «истинную философию». Впрочем, думаю, Белинского более всего заводило то, что Карпов был философом религиозным, а этого революционные демократы не любили и не прощали.

Но не прощали Карпову попытки создать философию, которая бы «беспристрастно исследовала человеческую природу» и признавала самопознание своим исходным пунктом, и профессиональные философы. К примеру, очень определенно не принимал подход Карпова к науке такой «чистый философ», как Густав Шпет. В «Очерке развития русской философии» он пишет:

«Но и независимо от влияния плохо понятого Рейнгольда, Карпов и по существу отрывается от Круга, скатываясь под гору философии к крайнему психологизму. “Трансцендентальный синтез”, который Круг видит в “первичном факте сознания” и которым маскируется его психологизм, у Карпова открыто превращается в “наше Я с главными проявлениями его природы и с теми элементами, которые, вошедши в него из мира объективного, сделались неотъемлемым его достоянием.

Посему первый момент познания есть сам человек, и первая наука в системе философии есть наука самопознания, или субъекта в сфере мыслимого”» (Шпет Г. Очерк развития русской философии. — Ч. 1. — Петроград: Изд-во «Колос», 1922. — С. 171).   

Какой криминал усмотрел Шпет в том, что Карпов не заимствовал свои мысли у немецких философов, а «плохо понимал их», — что для меня в отношении Карпова означает: творчески развивал высказанные неокантианцами философские положения, — я понять не могу. Ну, хорошо, Круг или Рейнгольд говорили о чем-то своем. А Карпов не стал продолжать их теории! Будто сам Шпет постоянно следует Гуссерлю в своей феноменологии, используя его понятия!

Кстати, и подловатые выражения вроде «плохо понятого Круга», позволяющие обгадить другого мыслителя, даже не вдаваясь в доказательства, по отношению к Карпову работают только пока ты его не читал. Он, конечно, ссылается на каких-то предшественников, но при этом его «Введение» настолько цельно и самостоятельно по мысли, что нужно было очень постараться или иметь очень большие счеты к неокантианству, чтобы разглядеть его, но не увидеть Карпова.

Нет, Шпета разозлило не то, как Карпов обошелся с немцами. Для Шпета Карпов «скатился под гору философии» потому, что посмел вслед за Сократом и Платоном обосновать всю философию на науке самопознания! А это для чистого философа в специальном смысле недопустимо! Это же психологизм! А с психологизмом боролся сам великий Гуссерль, а это вам не немецкие неокантианцы! Это совсем другая научная мода!

Ну что ж! Да и бог с ней, с этой специальной философией. Мы-то пришли за самопознанием.
И я горжусь, что в истории русской философии был человек, который в девятнадцатом веке заявил то, что не осмелился заявить ни один европейский философ. Даже Фихте, говоря о самопознании, все-таки не говорит о том, что философия должна пересмотреть себя и вернуться к тому источнику, который открыли Сократ и Платон.

«Введение в философию» было написано Карповым в 1840 году как первый самостоятельный труд. Я уже рассказывал о нем и нескольких других важных работах Василия Николаевича довольно подробно в «Самопознании и Субъективной психологии». Поэтому не буду повторяться и лишь приведу то рассуждение, из которого рождается для Карпова и философия, и вся любовь к мудрости. Карпов чрезвычайно прост и последователен в своих рассуждениях. Он начинает книгу с Введения, где определяет ее и свои задачи. А в первой главе с названием «Предмет» ставит вопрос:

«Что именно должно быть содержанием Философии?» (Карпов В.Н. Введение в философию. – СПб.: 1840. — С. 21).

Далее он опирается на проделанное уже раньше рассуждение о том, что в ходе исторического развития все современные науки обретали свои предметы, растаскивая части некогда единой общечеловеческой мудрости, а философия как раз наоборот — теряла куски своего предмета, потому что именно они-то и становились предметами новых наук. Это можно считать кризисом единой древней философии, объединявшей в себе все знания человечества, превышавшие бытовые. И кризис этот разгорелся вовсю уже во времена греческой классики, то есть ко времени Платона, которому пришлось не только быть философом, но и начать учить философов, создав Академию. Появление Академии оказалось возможным лишь благодаря определению нового предмета философии, который не только изучался, но и передавался дальше. В каком-то смысле Платон обучал не философов, а преподавателей новой философии.

Итак, что именно должно быть содержанием Философии?

«Когда в Греции различные науки приходили в сознание и, быстро обособляясь, отступали от всеобщих законов умственной жизни и облекались в мертвые произвольные формы топики, то Платон старался внушать их преподавателям, что дети (то есть молодые науки — А.Ш.), действуя самосознательно, тем не менее должны оживляться духом своей матери, что истинная наука должна основываться на Философии,  а истинная Философия  — состоять в Самопознании.

Этот новый предмет философских исследований, указываемый Платоном, это славное гноси театон (познай себя — А.Ш.), после долговременного и малоуспешного рассматривания природы объективной в школах Ионийской, Элейской и Дорийской, зародилось, как неизвестное дотоле семя мудрости, первоначально в уме Сократа, пало на плодоносную почву Греческой мыслительности, развивалось многие века, глубоко пустило свои корни в основания всех наук
и наконец со времен Вольфа
(немецкий философ XVIII века — А.Ш.) образовалось в особенное философское учение, известное у нас под именем Психологии» (Там же, с. 21–22).

Наивный человек! Карпов полагал, что если он видит в философии и психологии возможность для самопознания, то и сами философы и психологи тоже ее видят, а может, даже именно этим и занимаются, когда делают науку! Ну да какая разница, что там творится в Науке, главное — Карпов действительно так видел мир. А он был человек цельный, и как про него писали в Некрологе, он:

«...внушал неизменное уважение к себе своею неподдельною искренностью и благонамеренностью; ...совершенно покорял себе таким благородством и решительностью духа, что сейчас же готов был свое слово привести в дело, так что в нем вовсе не замечалось того раздвоения мысли со словом, а слова с делом, которым так недугует настоящий век.

Одним словом, он был цельный, всегда и везде одинаковый и сначала до конца жизни верный себе человек» (Некролог (на смерть В.Н. Карпова) //«Христианское чтение». — СПб., 1868, I. — С. 246).

Карпов последовательно развивал понятие самопознания, заложенное во «Введении в философию», в своих последующих логических и психологических работах. Но поскольку я уже о них рассказывал в упомянутой выше книге, я этот рассказ опущу и сразу перейду к работе, которая еще не упоминалась. Она, очевидно, была очень известна в свое время, потому что русские издатели «Трактата о самопознании» Джона Мэйсона приложили ее в конце книги в качестве дополнения.

Эта работа была опубликована Карповым через двадцать лет после «Введения в философию» и за семь лет до смерти — в 1860 году в журнале «Странник» в виде статьи с названием «О самопознании». В ней он продолжает все тот же разговор о самопознании, что для меня означает, что утверждения, сделанные во «Введении в философию», не были для него случайностью. И все же возвращение к мыслям о самопознании через двадцать лет, очевидно, не случайно.

Мне кажется, Василий Николаевич именно в это время начал чувствовать приближающуюся смерть и стал готовиться к переходу в неведомое. Благодаря этому, за последние годы жизни он напишет несколько работ, посвященных душе и психологии. И все они будут прикладным самопознанием. О них я тоже писал и не буду повторяться. Мне важнее сейчас показать другое.

В ранних философских работах Карпов очень честен, но он теоретик. Теория переводится с греческого как созерцание. И Карпов честно созерцает то, как философия должна вырастать из самопознания. Начиная со статьи «О самопознании», он задумывается о самопознании для себя. Внешне это вроде бы такие же письменные или печатные работы, но это уже не теория, это, как принято говорить, практика, то есть делание, упражнение в самопознании.

Оно еще очень слабое, на мой взгляд. Да и вообще, Карпов не смог далеко пройти даже в последующих работах. Он только показал, что идти можно. Но это настоящее движение и движение самостоятельное, без помощи и подсказок. Он был первым, кто решил не только рассуждать о самопознании или познавать себя, но одновременно идти этим путем и записывать свои дорожные впечатления. По сути, Василий Николаевич Карпов изобрел новый жанр литературы, развивающий то, что сделал Радищев.

В «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищев создал особый вид Путевых записок. Это не просто путешествие и его описание. Просто описание путешествия на Руси создал еще тверской купец Афанасий Никитин на много веков раньше. Нет, Радищев путешествует не по географической России, а по России общественной, по России как Образу мира, наложенному на географическую Россию. Используя материал наблюдений, он путешествует в пространствах собственного сознания. Но пишет он для других, чтобы произвести на них воздействие. Иначе говоря, он нацелен на внешний мир, лишь пропуская его через свое сознание.

Карпов, начиная со статьи «О самопознании», путешествует в пространствах собственного сознания с единственной целью познать себя и всего лишь записывает свои впечатления. Конечно, чтобы это стало по-настоящему полезно, читать последние записки Карпова надо бы не в пересказе и подряд. Поэтому я не буду их все пересказывать, а лишь покажу, с чего начинается его перелом. Постарайтесь не забывать, что все, что он пишет, он говорит не какому-то читателю, а самому себе.

«Слово, призывающее к самопознанию, однознаменательно с зовом, которым дитя, бегающее по цветистому лугу и гоняющееся за мотыльком, призывают домой. Как досаден этот зов!

Как враждебен он расположению к рассеянности,  привычке жить вне себя  — на распутиях богатой, разнообразной, непрестанно обновляющейся и как будто вечно празднующей природы! Не лучше ли раздолье, простор, постоянная смена предметов, явлений, впечатлений, чем тесный горизонт жизни, скучное однообразие деятельности, бесконечное повторение все тех же и тех же ощущений?

“Нет,  рано еще домой!” — отвечает дитя на призывный голос,  и бежит далее и далее по роскошным коврам весны» (Карпов В. Н. О самопознании // Странник. — № 1, 1860. — С. 17).

Какая печаль, какая боль! Не забывайте, Карпов был платоником, переводил на русский язык бессмертные образы диалогов, погружался мыслью в созерцание тех миров, откуда наши юные души нисходят на Землю, и которые потом с трудом удается вспоминать, глядя на то, что видишь здесь... Он видит то, о чем говорит!

«Но вот весну сменяет лето,  за летом следуют  — осень, зима; проходит год-другой, минули десятилетия,  — и дитя в приятном самозабвении, переходя от одних забав к другим, достигает уже зрелого возраста.

Воротиться бы домой!

Но как прекрасен свет со всеми его обаяниями, приманками, надеждами, удовольствиями! Куда ни посмотри — вблизи и вдали,  как будто волшебством рисуются картины блаженства и манят к наслаждению. <...>

И искатель философского камня неутомимо бежит за блестящим метеором, пока не успокоится под камнем могильным» (Там же).

Очень, очень похоже, что именно здесь он начал раздумывать о собственной смерти...

Раздумье это не было пустым и беспомощным старческим философствованием. В этой статье Карпов, по сути, ставит вопрос о необходимости создания науки или школы самопознания. Можно сказать, что это первая в истории человечества попытка научной постановки предмета и метода самопознания.

Предметом самопознания, как и во «Введении в философию» называется человеческое сознание. Это видно, например, в таком рассуждении:

«Самопознание требует, чтобы человек, отвлекая свой взгляд от предметов внешних, которые известным образом ограничивают его, обращался к себе, входил в себя и замечал в своей природе все, какие представятся ему, общие или частные, существенные или случайные, хорошие или худые свойства.

Тут надобно обращать внимание не на то, как обставлены мы извне, а на то, чем обусловлено самое наше бытие и каким оно является нам в сознании. Тут мы должны забыть не только все принадлежащее нам вне нас, но и собственную свою личность, как нашу, чтобы между сознанием и нами не посредствовало никаких эгоистических интересов, маскирующих и скрывающих нас от нас самих, но смотреть на себя, как на предмет для нас посторонний, иснимать с него самый верный и точный портрет, не упуская из виду ни одного оттенка, полагаемого на нем его началами, законами, стремлениями и действиями» (Там же, с. 21).

Конечно, тут еще остается вопрос: что Карпов понимал под сознанием? Определенно лишь то, что современное понимание этого явления изменилось. И хоть и нельзя требовать от него полноценного исследования в журнальной статье, но все же он дает достаточно подсказок для понимания даже в ней. Было бы очень интересно однажды посмотреть, что он понимал под «сознанием» в других своих работах. Но это то, что касается предмета науки.

Относительно же метода или способов он говорит следующее:

«Так понимали самопознание и мудрецы отдаленной древности, и прозорливые исследователи человеческой природы в мире христианском, и сообразно с таким понятием, для вернейшего успеха на этом поприще, познакомили нас с двумя различными методами самопознания, которые, если позволят нам читатели воспользоваться терминологиею школы, мы назовем практическим и теоретическим» (Там же, с. 21–22).

Насчет мудрецов древности и христианства Карпов, конечно, сказал из скромности. На самом деле, хоть он далее и приводит исторический очерк самопознания, все это — его личные выводы или обобщения того, как на его взгляд делалось и должно делаться самопознание. Вчитайтесь в то, как он предлагает строить теорию новой науки, и это станет очевидно.

«Коперник, строя теорию солнечной системы, всю надежду своего построения основывал на предположении: не могут ли начертанными им законами движения небесных тел быть объяснены все явления звездного неба и решены все вопросы, неразрешимые по началам прежних космологических построений?
С того времени предначертание Коперника сделалось предметом поверок, и действительно доныне оправдывается астрономическими наблюдениями; предположение его вошло в ряд истин почти несомненных, и система его устоялась.

Что же? Не таким ли образом построяется и теория душевной нашей жизни? Не есть ли это также космос, в котором психолог должен открыть постоянные законы движения его сил и созерцать его как одно стройное целое?

Этот космос — область сознания, обращенного к внутренней стороне человеческой природы, смотря по чистоте души, более или менее богат нравственными явлениями, как небо, смотря по состоянию атмосферы, более или менее богато звездами.

Поэтому все дело самопознания должно состоять только в том, чтобы оценить относительную важность пробуждающихся в нем явлений...» (Там же, с. 29–30).

Красивый образ! Но я обрываю его, поскольку тут все ясно.

Что касается практического метода, то до него Карпов дошел лишь в следующих работах. Я немножко о них рассказывал, но поскольку этого недостаточно, мы просто постараемся их в ближайшее время переиздать.

Заканчивается эта статья еще одним упоминанием смерти. Ну, что ж! Смерть действительно хороший советчик, когда приходит пора самопознания. Думаю, на Карпова нападали именно молодые люди, которые еще не задумывались о смерти. Охотники за метеорами...

Кстати, этот поразительный образ подмены философского камня на яркую и блистательную жизнь, подобную метеору, имеет второй пласт значений. Ведь философский камень алхимии — это и есть способ обретения бессмертия. Или иной жизни за пределами телесности.

Как бы там ни было, но Карпова сейчас не помнят и не знают. Он прочно забыт, хотя влияние его идей длилось, я думаю, до русской революции. Во всяком случае, через четверть века после его смерти журнал «Христианское чтение» посвятил ему целый выпуск. И там, среди множества статей известных людей, некто Виталий Серебреников пишет о психологических воззрениях Карпова. Психология, как вы помните, была для Карпова не тем же, чем она была для психологов. Карпов считал, что психология — это особый инструмент философии, позволяющий совершать самопознание.

Я не буду подробно пересказывать статью Серебреникова. Но в ней есть несколько образов, позволяющих понять, как относилось русское общество к Карпову.

«Слава о нем, как знаменитом профессоре, была распространена по всем семинариям. Семинаристы из отдаленных городов России, приезжая в академию, “на приемных экзаменах и на первых лекциях впивались взорами в его аскетическую фигуру и меряли глазами его открытый лоб, сравнивая его с Платоновским”. Но мы видим, что академия живо хранит о нем память и до настоящего времени, хотя после его смерти прошло более тридцати лет. Где причина этого?» (Серебреников В.С. Карпов как психолог / «Христианское чтение». — СПб., 1898, I. — С. 688).

Далее Серебреников дает краткий очерк психологии Карпова. Он опирается на некоторые работы, например, «Конспект лекций по психологии», которые мне были недоступны. И все же, общие выводы у нас едины. Психология — это наука самопознания, и делать ее могут лишь те люди, которые очистили свою душу самопознанием настолько, чтобы прозревать ее глубины...

Вот зачем съезжались ученики к Василию Николаевичу Карпову. Но ученики эти были семинаристами, как вы заметили, а значит, разъезжались от него простыми попами и увозили идею самопознания как одно из само собой разумеющихся требований духовного совершенствования по всей Руси великой. И тем самым превращали самопознание в «поповское учение», которому не оказалось места в числе наук, поощрявшихся победившей советской властью.

Карпова не просто забыли. Карпов был уничтожен в самой своей сути, то есть в призыве к самопознанию, потому что он был вражеским идеологом. И не только для победивших большевиков. Если мы задумаемся, то поймем, что Религия, Церковь была врагом не Власти. Поглядите на современную Россию, и вы это без сомнения разглядите. Она была врагом рвавшейся к власти Науки. Науки как сообщества, конечно.

И если это станет понятным, то удастся разглядеть и то, что нападки Белинского и Шпета на Карпова были вовсе не случайны. Они уничтожали то, что выглядело как наука, но работало на другое сообщество. Все выдающееся в стане врага должно уничтожаться в первую очередь.

Ну а то, что заодно с религиозной идеологией вырубили из русской культуры самопознание и даже сделали его почти запретным... Это же очень по-нашему, по-русски: лес рубят — щепки летят! Чего беречь, у нас же много!