Глава 1. Мазыкская наука думать

Все, что необходимо, чтобы понять, что наш народ знал об уме, разуме и мышлении, имеется в русском языке. Нашелся бы человек, которому это нужно, и он восстановил бы все. Сам и без подсказок. Такого человека на Руси великой не нашлось...

Все, что у нас есть - несколько работ языковедов, посвященных, как они говорят, народным представлениям или воззрениям на человека. Работы эти заложили основу для научного исследования народной антропологии и психологии. К сожалению, языковеды плохо разбираются в психологии, а психологам это не нужно. Психолог не изучает ни народные представления, ни действительное устройство человека и его сознания, он изучает научные представления! Душа же и вообще зачумленная жертва репрессий, от которой психолог должен держаться в стороне, а при встрече переходить на другую сторону улицы, чтобы не заподозрили, что они знакомы...

При этом могу честно признаться, что вовсе не уверен в том, что смог бы по данным языка раскопать то, что знаю сейчас о мышлении, просто поставив перед собой такую цель. Все же для этого нужна подготовка. Либо везение, как и было со мной.

Весной 1985 года я познакомился с мазыками - потомками офень и скоморохов, жившими в Савинском районе Ивановской области и Ковровском Владимирской. Точнее, с первым из них, которого они сами звали Докой, а я Степанычем. Тем же летом он познакомил меня с двумя другими стариками - Дядькой и Поханей. Настоящих их имен я не называю, поскольку они этого не хотели.

Все же имена были не просто прозвищами, а скорее, званиями. Чем занимались Дока и Поханя, сейчас не существенно. Дядька же был наставником по своей сути и обучал разным "наукам". Именно он объяснил мне, что знания, которыми владели мазыки, назывались Хитрой наукой. Как я впоследствии выяснил, народ называл хитрой наукой колдовство. Но это верно лишь отчасти, так сказать, на взгляд внешнего наблюдателя, к примеру, деревенского сказочника. В действительности, хитрая наука включала в себя и знания о колдовстве, в котором различались волшебство, чародейство, знахарство, целительство и гадания или предвидение судьбы. Но Дядька учил и науке думать и науке побеждать.

В науке побеждать он был явным поклонником Суворова, которого чрезвычайно уважал. А вот были ли у него предшественники в науке думать, я не знаю, хотя он читал Платона и Аристотеля. К стыду своему, должен признаться, что я впервые начал читать Платона  не в университете, а тогда, когда меня пристыдил этот деревенский дед. Он мне и дал "Апологию Сократа" для начала...

Наука думать состояла для меня из двух частей: из описания устройства того, что думает, и из обучения тому, как этим пользоваться. По современным научным понятиям это означает, что в ней совмещались психология и логика в широком смысле - не как набор формальных операций рассудка, а как наука о Логосе.

Открытие в простом деревенском старике не только таких знаний, но и глубины, недоступной мне, стало подлинным вызовом. Моя гордыня бунтовала. С одной стороны, как человек воинских искусств, я всю жизнь мечтал найти Учителя с большой буквы. С другой же, я был готов к чему-то вроде Доки Степаныча, то есть человека, который умел творить настоящие чудеса, но не любил рассуждать и книг, кажется, не читал совсем. К этому времени у меня было два высших образования, и встретить в глухой деревне человека образованнее меня, я не ожидал.

Тем не менее, Дядька был образованнее. Он, конечно, не читал всего того, что было прочитано мною. Но ведь я пришел учиться его знаниям. А вот в своем деле он знал все, что стоило знать. Причем, не просто читал это, а именно знал. Заведясь я иногда начитывал дома какую-нибудь работу, хоть того же Платона, а, приехав к нему, пытался показать свои знания. Он словно бы делал стойку, когда я вворачивал что-то из прочитанного в разговор, останавливался и принимался мягко, но цепко расспрашивать меня о том, что я сказал, выпытывая, понимаю ли я суть. И очень скоро я болезненно ощущал, что вообще не понял прочитанного, а он действительно знает ту работу!

В других случаях я пытался уесть его трудами каких-нибудь современных психологов, которых он не мог читать. Дядька сходу распознавал, что я поминаю отнюдь не великий ум, и как-то морщился на один глаз. А затем начинал расспрашивать, вопросами подводя к скрытым в работе противоречиям. И я довольно скоро вынужден был признать, что этого психолога и не стоило бы читать, если мне дорого время...

Кажется я не нашел ни одного, кто бы вызвал у Дядьки уважение, из тех, кого он не знал, конечно. Самое неприятное и в то же время восхитительное для меня было то, что он при этом вовсе не уедал этих авторов, никакого исходного неприятия к ним у него не было. Более того, он даже не говорил о них. Культура рассуждения была у него настолько высока, что он всегда оставался в рамках имеющегося у него материала. То есть в рамках того, что это я так понял прочитанное. Поэтому он говорил только о моем умении рассуждать и понимать. А когда я убеждал его, что точно понял и запомнил автора, он показывал мне, что я умудряюсь не видеть слабости рассуждения другого человека...

Дядька был поразительно терпелив, хотя время от времени и стучал мне костяшками пальцев по лбу. Он спокойно вел меня сквозь все сложности рассуждений, охотно рассматривал любые мои сбои. Однажды я сказал ему, что хочу научиться такой же доброжелательности и терпению. Он ответил:

- Нет у меня никакого терпения или доброжелательности. Это только целеустроение.

Для меня это было настолько неожиданно, что я растерялся. В моем мире не было таких понятий. Мне не на что было опереться, чтобы понять его. Сначала мне хотелось ему не поверить, посчитать, что он скромничает или красуется. Но это к нему не подходило.

Затем я захотел его понять и понял только то, что мне нечем его понять...

Так я впервые почувствовал, что для понимания нужны понятия и если их нет, это ощущается буквально физически.

После этого мы начали изучать устройство сознания и разума. А заодно и целеустроение, потому что в нем это устройство и воплощается.