Глава 10. Способность мечтать

Такого предмета научная психология не знает. А жаль! С точки зрения «психологии» людей, которые оплачивают труд психологов, это очень важный предмет. И должен бы быть одним из важнейших разделов любого учебника психологии. Тогда бы эти учебники читали…

И мне бы было легче – я люблю опираться на труды предшественников, они облегчают труд, а в данном случае и опереться не на что. Конечно, само слово “мечта” мелькает иногда в психологических текстах. Но как-то между делом, при разговоре, например, о мотивации или о неврозах. Чаще его используют представители практической, то есть не академической психологии. Но это люди с чутьем, они понимают действенность подобных понятий. И используют их ради воздействия, а не потому, что изучили мечту.

А вот словосочетание “способность мечтать”, по-моему, вообще не используется психологами. Кажется, они считают, что оно по другому ведомству – то ли по философскому, то ли по поэтическому… Предмет другого сообщества – табу! Правда, если быть честным, наши психологические словари три раза давали определение мечты. Первым это сделал К. Платонов в «Кратком словаре системы психологических понятий» в 1984 году:

«Мечта – воображение, создающее образы желанного» (Платонов, с.67).

Если не брать во внимание, что наши психологи напрочь не понимают, что такое воображение, определение в целом неплохое. Самое главное, оно однозначно связывает мечты с желаниями.

В 2001 году С. Головин в «Словаре практического психолога», а затем В. Копорулина с соавторами в 2003 году дают одинаковое и одинаково бессмысленное определение, словно бы заимствованное ими из одного и того же непонятного источника:

«Мечта – необходимое условие преобразования действительности, побудительная причина, мотив деятельности, окончательное завершение коей оказалось отстроченным».

И, наконец, «Большой психологический словарь» Мещерякова и Зинченко в последнем издании 2003 года создает шедевр:

«Мечта (англ. dream) – см. Воображение».

Я человек простой, я смотрю:

«Воображение (фантазия) (англ. imagination) – универсальная человеческая способность к построению новых целостных образов действительности…»

Я понимаю, что из статьи о мечте отсылали не к этому определению. Дальше должно говориться и о мечте, очевидно, как о подвиде воображения. Но как же это безграмотно с точки зрения точного рассуждения!

Как бы там ни было, теперь dream оказалось понятием, включенным в imagination. Для любого, кто более или менее знаком с английским, это абсурд. Тем не менее, определение:

«Особую форму воображения образует мечта. Она обращена к сфере более или менее отдаленного будущего и не предполагает немедленного достижения реального результата, а также его полного совпадения с образом желаемого. Вместе с тем мечта может стать сильным мотивирующим фактором творческого поиска».

Безусловно, мечтая, я использую воображение, чтобы построить образы своей мечты. Что тут часть чего? Что использует и что используется?

 

Способность строить образы, то есть воображение, относится к разуму, она – часть его, обеспечивающая разум образами для воплощения знаний. Желания никак не относятся к разуму. Они, во-первых, самостоятельны, как и чувства. Во-вторых, они ему предшествуют.

Разум работает, чтобы достичь желаемого, он орудие достижения или обретения того, чего я хочу. И тут старая психология обретает права: она относит разум к одному виду душевных способностей, а желания – совсем к другому. И это верно. Эти два вида душевной деятельности не смешиваются, но дополняют друг друга.

Поэтому мечта просто не может быть частью воображения. Она, как и любые желания, зарождается до появления образов. Именно желания заставляют их творить, чтобы нечто, еще не имеющее вида, обрело его и так стало доступно для работы разума, то есть для обдумывания, для придумывания способов достижения и для создания образов действия.

Но в сказанном психологами есть и немалая доля верных наблюдений. Безусловно, мечта рождается из желания, облекаясь в образы, которые не может творить никто, кроме воображения. Так что для наблюдения людей неискушенных в самонаблюдении, какими и являются академические психологи, уже давно изгнавшие самонаблюдение, мечта появляется, как Киприда из пены морской, лишь когда разум одевает ее в образы.

Безусловно и то, что мечта отличается от остальных желаний тем, что она каким-то образом оказывается отодвинутой в будущее. Желание, которое можно исполнить прямо сейчас, никогда не становится мечтой. Хочешь есть – ищешь еду и ешь. Хочешь испраж-няться – ищешь место и испражняешься. Даже если это запрещено или невозможно, ты все равно не мечтаешь об этом, ты действуешь, если же желание не воплощается, умираешь.

Мечта – это всегда такое желание, предмет которого не важен для выживания, а значит, не ведет к смерти. Именно поэтому оно может потерпеть, что и дает возможность отодвинуть его в будущее, то есть отложить до того времени, когда ты будешь готов или сложатся обстоятельства.

Именно эта несмертельность мечты, похоже, и делает ее особым желанием, которое может стать предметом способности. То, что желаемо, потому что иначе смерть, не может стать способностью желать, хотя будит множество способностей, связанных с тем, как избежать смерти и выжить, воплощая это желание. В каком-то смысле, эти способности противоположны желанию, по крайней мере, они ему дополнительны. А значит, не совпадают с ним.

А вот желания отсрочиваемые – совсем другое дело, потому что они всегда несут в себе искус отказаться и жить без этого беспокойства. В чем же разница?

Если мы вдумаемся, то первый вид желаний, в действительности, есть понуждения к действию, заставляющие нас сражаться за выживание тела. В каком-то смысле – это телесные желания. Хотя я подозреваю, что тут не обошлось без чего-то более высокого, без чего тело просто легло бы бревном и разложилось. Но это сейчас не существенно.

Существенно только то, что мы не в силах не выполнять телесные желания, поскольку без этого тело либо погибнет, либо будет страдать, заставив заниматься только собой.

Но человек – это не только тело. Тут мы покидаем поля, доступные естественнонаучной психологии, и плавно перетекаем в науку о душе. Впрочем, без малейшей мистики.

Телам достаточно выживания, сытости, тепла и покоя. И, пожалуй, немножко ласки. Скажем, чтобы их чесали. Но, обеспечив себе все это, люди вдруг начинают мечтать о лучшей жизни. И когда им дают такую возможность, эта лучшая жизнь оказывается весьма скудной – чуть больше квартира, чуть мощнее машина, чуть больше еды в холодильнике. Это количественно, но не качественно. А что же по сути?

Скажем, посидеть с друзьями в маленькой бревенчатой избушке с названием баня, попариться, поболтать, попить водочки… Это счастье? Это и есть лучшая жизнь? Или сутки напролет ломиться по снегу с ружьем, от темна до темна глядеть на поплавок в лунке, дни напролет гнуть спину в огороде на даче, выращивая то, от чего и так ломится холодильник…

Все эти примеры «лучшей жизни», куда люди рвутся целую рабочую неделю, не понять, если упустить одну крошечную составляющую: все эти виды нагрузок должны быть по душе! Все они должны делаться по душевному позыву, а не по принуждению или необходимости. И тогда это – лучшая жизнь! А возвращаясь, ее вспоминают словами: “Душевно посидели! Душевно провели время!”

Это самое начало науки о душе. И суть этого примера в том, что все эти душевные позывы можно отложить, все они могут потерпеть, в отличие от тела с его желаниями и потребностями. Именно душевные желания мы и откладываем на будущее так, что они превращаются в мечту.

Причем, к мечте можно отнести только желание чего-то не обязательного для жизни. Это желание должно быть таким, чтобы его можно было перетерпеть. Даже если это телесное желание. Но если его можно перетерпеть, не потерпеть, пока не появится возможность удовлетворить желание, а именно перетерпеть надолго, значит, это желание стало душевным.

Каким-то образом необязательные желания, которые не опасны для жизни, становятся желаниями души, а она превращает их в мечту, вынуждая разум облечь в образы и сделать задачей. Разум решает все задачи, которые ему поставлены. Он либо сразу ищет возможность их разрешения, либо определяет условия, которые должны сложиться, и ждет их.

Вот это ожидание и делает из желания мечту. А поскольку она продолжает жить в нашем сознании как желание, мы время от времени возвращаемся к ней и заново обдумываем все возможности, создавая новые образы и достижения, и проживания. Условно говоря, мы переживаем то, как будем наслаждаться, когда мечта свершится.

Переживать – значит жить не в действительности, а в сознании, в тех образах, которые придуманы разумом с помощью воображения. Это приятная жизнь, но она не настоящая. Все люди это непроизвольно чувствуют, поэтому старшие учат подрастающих не тратить время на пустые мечтания.

И однажды, повзрослев, мы отучаем себя мечтать.

 

Те, кто не предают эту свою способность, становятся художниками или достигают больших вершин. Остальные просто влачат существование человеков.

Поэтому можно вполне уверенно сказать: способность мечтать существует, затем слабеет и даже пропадает. Но она нужна, если ты не хочешь потерять крылья, и поэтому ее очень даже желательно вернуть и раскрыть.

Но если предположение о том, что для тел у нас есть выживание, а для души – лучшая жизнь, верно, то получается, что нельзя иметь способность желать, но можно иметь способность желать душевно. И ведь далеко не всякий может с чувством сказать: “Всей душой желаю…”.